Богдановские яблоки

Богдановские яблоки

Катерина Билокур умерла в июне. Когда соседки сидели на лавочке и ждали, что вот уже скоро вынесут гроб из хаты, вдруг, среди дня, заплакало росой дерево у калитки… К тому времени, когда рассказ дошел до этого места, слезы на глазах были уже у половины группы, вместе с директором богдановского музея. Сколько раз она рассказывала эту историю…

Богдановка днем

В Богдановке Билокур называли «ледащо», «мазилка». Когда пришло запоздалое признание, на ее картины все равно ставили ведра и кастрюли. Убийственный сельский быт, вода в реке — не натаскаешься, стирка в корыте, больная беспомощная мать на руках…

Чуть раньше — нежданная поздняя любовь («і хвасталась, що в мене серце кам’яне, не покоха воно нікого — а бач, зробилось м’ягче від воску…»), письма ему на адрес Спілки письменників (другого он не оставил). Она писала ему, чтобы берег свою семью, если она у него есть, и никогда ни на кого ее не променял. Его письма она сожгла, нашли только конверты от них (странно, да?). А он ее письма сохранил…

Ее писем к разным людям осталось, может быть, даже больше, чем картин. Пара листочков и конверт выцветают сейчас в музейной витрине перед печкой, скоро будет не разобрать слов… В этих письмах нет ни одной запятой, кажется, нет даже точек (в школу ее батько й мати так и не пустили) — но какая же музыка там звучит.

«Если можешь не писать — не пиши», сказано было однажды начинающему писателю. А если не можешь не рисовать, если для тебя это как смерть, если тогда и жить незачем?

Когда через много лет этого мучительного и радостного всепоглощающего труда она сказала самому родному человеку: «Мамо, великі люди кажуть, що я художник», та в ответ промолчала.

Яготин утром

Скрипучие половицы Яготинской картинной галереи. Это остатки дворца Волконских-Репниных (наверное, одна восьмая его часть) — доживший до наших дней флигель. Чьи только ноги ни ступали по этой узкой деревянной лестнице, в том числе совсем молодого Шевченко, но оставим в стороне его здешнюю историю.

И вдруг так странно соединяются в моей голове и этот флигель, и лечебница Ван Гога с ее ледяными ваннами в Сен-Реми-де-Прованс, и яркий дом Моне в Живерни… Здесь, в Яготине, до музея была больница. Здесь сделали бесполезную уже операцию Катерине Билокур, в этом здании душа ее покинула наш мир — и одновременно здесь же она осталась, в картинах…

Остались сотни ее самодельных кисточек. Из палочек и прутиков, к которым прикреплены шерстинки меха всякого зверья, от котов до куниц. Иногда шерстинок буквально две… Для каждой краски — своя кисточка. Палитра — битое оконное стекло…

За всю свою жизнь Билокур не сорвала ни одного цветка — говорила, что это как понівечити жіночу долю. Экскурсовод Яготинской галереи (Богдановка и наши слезы будут позже) рассказывает, что Катерина выбрала свое одиночество сама — замуж так и не вышла, потому что главным условием всех, кто сватался, было оставить рисование и заниматься хозяйством. Но она очень жалела о том, что у нее нет детей.

А если не слушать, а смотреть, — у принесенного аистами младенца — ее лицо. Ребенку улыбаются подсолнухи, изгибают длинные шеи в приветственном танце лелеки. Но у так и не рожденного сына — такие же печальные и взрослые глаза, как на иконах у другого сына…

Расцветают в темно-синей ночи, и тут же сгорают, цветы папоротника, «вырастают» волшебные сны…

Замечал ли кто-то до Билокур красоту в такой совершеннейшей прозе и ерунде, как бурячок, который по весне достали из погреба? Там, в своей темнице, он выпустил листочки и корешочки-ниточки — такой кудрявый, неудержимо стремящийся жить! Как она — рисовать…

И наконец, такие же «беспородные» богдановские яблоки. От них не получается уйти с первого раза. Таким медом налиты плоды, таким солнцем напоены, так невесомы и в то же время наполнены… Парят на клетчатой хустке между небом и землей. До скольких же открытий Катерина Билокур дошла сама в своей забытой богом Богдановке…

Сначала цветок, а потом плод; одновременно не бывает… Яблоки — это осень. Но под ними, вопреки соцреализму, гравитации и сермяжной правде, распускается весенний яблоневый цвет. Смыслов может быть сколько угодно. Есть мастерство и есть силы. Жизнь, кажется, только началась, хоть и прожито шесть десятков лет. Совсем скоро заплачет старый вяз на Загребельной улице, но сейчас ничего еще не болит, и столько незаконченных и даже не начатых пока картин, ведь еще есть время… Есть? Или нет?

Наверное, несмотря ни на что, это красивая история. Без пяти шесть утра я не найду слов, чтобы объяснить это лучше. Пусть остается так.

Гелена Завадская